20/06/2010

Статья про Зелимхана.Грозненский рабочий.1975 г.

Posted in История в 1:09 пп от ghalgha

Встреча в Дарьяльском ущелье.
Если вам доведется просматривать русские газеты, которые выходили в начале прошлого века, то обратите внимание на статьи о Зелимхане. Их было очень много. Знаменитый абрек из Чечни волновал умы и сердца обывателей. Еще бы!

Вот он на глазах у пораженной публики ограбил банк в переполненном ожидавшими его налета войсками Кизляре, и скрылся. Спустя некоторое время похитил известного богача Месяцева, во Владикавказе забрал содержимое ювелирного магазина на центральной улице и ускакал в горы. Затем переоделся священником, приехал на бал к видному чиновнику Терской области и выведал все, что его интересовало.

Статей с описанием, как ловили Зелимхана, еще больше. И все под крупными заголовками: «Последние часы абрека», «Зелимхан в ловушке», «Конец разбойника». Почитаем. Оказывается, вот в чем дело: карательный отряд окружил Зелимхана, который засел на неприступной скале. Через несколько часов он будет схвачен… Но проходит день, другой, наконец, небольшая заминка: каратели предприняли штурм скалы. Зелимхан, закутавшись в бурку, прыгнул в бурный поток. Все кинулись его ловить. Поймали, но лишь… бурку. Ее владелец исчез бесследно.

А сообщений об убийстве Зелимхана не перечесть. Они появлялись чуть ли не каждый месяц. И читатели к ним привыкли. Когда же в последних числах сентября 1913 года с Кавказа пришло известие о подлинной гибели знаменитого абрека, читатели недоумевали: верить ли ему или нет? Зато официальная пресса не скупилась на трескучие статьи о «подвигах» кавказских карателей.

И вдруг в этом мрачном хоре прозвучал иной голос – сильный и освежающий. Он раздался со страниц газеты «Отклики Кавказа». Откройте номер за 8 октября. Вам сразу бросится в глаза заголовок: «Убит герой». Вот несколько строк из этой статьи.

«…Не верится, что убит Зелимхан. Мы видим в нем героя. В свое время он отказался идти в военные министры к персидскому шаху, сказав: «Не хочу против народа». Он любил свободу, был храбр, благороден… Он шел к жене и детям, когда его убили… Те, кто ловил его, – черные люди. Они останутся безвестными. О них ни сказок не расскажут, ни песен о них не споют. А о Зелимхане будет сложена поэма, может быть опера. Пушкин и Лермонтов восхищались такими горцами… И не хочется верить смерти Зелимхана!..».

Под статьей подпись – А. Макеев. Да, это был умный, честный и смелый журналист. В 1918 году он погиб в лихолетье Гражданской войны, но его мысль о том, что Зелимхана не забудут и воспоют в произведениях искусства, оказалась пророческой. Уже много написано, спето и рассказано о справедливом мстителе Зелимхане. А сколько еще будет!

Вот и я вспомнил легенду, которую слышал от одного известного осетинского поэта, а ему в свое время ее поведал старый учитель. Откуда она пришла к учителю – Бог весть! Да это и не так важно. Интересно другое – легенда родилась и жила в Осетии. Ее передавали из уст в уста. И еще – она не противоречит фактам биографии действующих лиц. Это на самом деле могло произойти с ними в сентябре 1910 года.

*********

У Зелимхана с подполковником Вербицким стали складываться особые отношения с того самого дня, как последний получил под свое командование карательный отряд. Боевая задача отряда была сформулирована предельно кратко: живым или мертвым взять абрека Зелимхана.

Вербицкий при каждом удобном случае живописал друзьям, как он изловит «каналью Зелимхана» и в клетке доставит во Владикавказ. Эта болтовня мало трогала Зелимхана, а вот листовка, которую издал подполковник, заставила насторожиться. В ней обещали 10 тысяч рублей (в те времена хорошая корова стоила 10 рублей) и участок земли тому, кто доставит голову абрека. Далее, вопреки логике, в листовке говорилось, что Зелимхан «мелкий разбойник и трус», «который боится встречи с ним», подполковником Вербицким, и его «доблестными воинами».

Такое простить, а тем более забыть невозможно. В грудь Зелимхана словно уголь горящий вложили. Он обжигал душу и не давал покоя ни днем, ни ночью. К тому же еще событие: Зелимхану доставили письмо от Вербицкого.

«Если ты мужчина и носишь штаны, а не женские шаровары, – писал подполковник, – то примешь мой вызов на личный поединок. Приезжай, как и я приеду, один к месту боя. Честно сразимся…».

Зелимхан избрал для поединка поляну возле селения Ведено, приехал туда в назначенное время, но вместо подполковника его встретила рота солдат. Только ловкость и сила, смекалка и отличное знание местности помогли Зелимхану спастись от коварной засады.

— О великий Аллах! – в тот же вечер воскликнул Зелимхан и поднял руки к небу. – Разве такие собаки могут ходить по земле!

Участь Вербицкого была предрешена. С этого дня враги ходили между жизнью и смертью. Об этом можно рассказать очень много, но вот что произошло однажды.

Из Владикавказа прискакал к Зелимхану надежный человек и сказал:

— Через два дня Вербицкий выезжает в Тифлис.

Зелимхан даже привстал от возбуждения.

— Вот как… Это твердо? От кого узнал?

— Вчера наш Али видел, как адъютант для него брал билет на машину, которая сама по дороге бегает.

Встреча с заклятым врагом в горах обещала полный успех. Зелимхан сделал нужные распоряжения, отобрал десяток верных людей и в тот же вечер уехал горными тропами в ущелье, по которому с ревом несется Терек и вьется Военно-Грузинская дорога.

С весны того года, когда происходили события этого рассказа, пассажирское движение между Тифлисом и Владикавказом оживилось – было введено регулярное движение автомобилей. Новинка сразу пришлась по вкусу путешественникам. Правда. Восьмиместные машины «Бенц» безжалостно трясли, издавали необычайное зловоние и дымили, но все-таки их преимущество перед экипажами было явным.

В то сентябрьское утро пассажиры на станции появились рано. Сначала в Тифлис проводили тяжелую почту и пассажирский экипаж, а уж потом начали готовить в рейс автомобиль.

Раньше всех у машины засуетились две девицы в пестрых платьях с пелеринами. Им помогал какой-то иностранец в клетчатом пиджаке и соломенной шляпе. Он все время повторял:

— Господин шофер, я ошень прошу сохранять наш кафер. Это веши циркус. Они имеют большой цена…

Молодой грузин, агент винной фирмы, тут же раскрыв объемный чемодан, охотно демонстрировал образцы своего предприятия. Грузный священник и его дородная супруга хлопотали вокруг огромных дорожных узлов. На извозчике приехала молодая дама, изящно одетая, с маленьким белым пуделем.

Наконец, сундуки, узлы, коробки, чемоданы были уложены, над открытой машиной развернули брезентовый тент, пассажиры расселись по местам и только тут обратили внимание, что одно место свободно.

Как раз в это время послышался цокот подков, и, резко осадив лошадей, извозчик остановился у самой машины. Из экипажа легко вышел мужчина в дорожном плаще и шляпе-котелке темного цвета. В одной руке он держал тяжелую вишневую палку с серебряным набалдашником, в другой – серые перчатки. На вид ему было лет около сорока, лицо бритое, глаза голубые, волосы русые. Высокий, представительный, он держался естественно и просто, но с достоинством.

Бросив общий поклон, мужчина занял свое место в машине, а шофер уложил его чемодан в багажник.

Путешествие началось.

Проехали одну, затем вторую почтовую станцию, ущелье сдвинулось, стало узким, дорога поползла круто вверх. С одной стороны далеко внизу шумел поток, с другой – стена скал упиралась в самое небо. Мотор надрывался, машина едва двигалась. Пассажиры сидели перепуганные в ожидании чего-то, что должно произойти. И предчувствие их не обмануло…

Всадники Зелимхана перехватили машину в Дарьяле, там, где Терек принимает в свои объятия небольшую речушку, вытекавшую из бокового ущелья. Прозвучало несколько выстрелов, и у каменного завала на дороге шофер остановился.

Пассажиры обомлели. Абреки окружили машину, держа винтовки наизготовку.

— Выходи! – крикнул один из них.

Первым на дорогу вывалился полный священник. Дрожащей рукой он достал золотые часы, кошелек, какие-то бумаги и молча протянул это все ближайшему всаднику. Тот усмехнулся, плетью огрел его руку и громко сказал:

— Ваше золото и деньги нам не нужны. Спрячьте. Нам нужно другое.

Услышав это, дама со щенком ахнула и повалилась в обморок. Щенок упал на дорогу, завизжал и кинулся куда глаза глядят. Две пестрые девицы подошли к всаднику и наперебой посыпали:

— Господин Зелимхан, это же не благородно – обижать женщин!

— Я не Зелимхан. Я Аюб Томаев, – ответил всадник, и, не обращая внимания на то, что пленники разноголосо пытались что-то доказать, поехал в боковое ущелье, откуда вытекала маленькая речушка. Шагов через сто, на повороте за скалой, пассажиры увидели догорающий костер, а вокруг него на бурках сидели горцы. Один из них поднялся. Это был человек выше среднего роста, худощавый, в каракулевой шапке, в темно-серой черкеске с кинжалом на поясе. Его продолговатое загорелое лицо с большими черными глазами и черной, как смоль, бородой было сурово-аскетическим. Он окинул беглым взглядом пленников, потом поднял глаза и, глядя куда-то вдаль на вершины гор, заговорил. Голос его звучал резко.

— Подполковник Вербицкий, я Зелимхан. Мы могли вас всех перестрелять в машине, но не сделали этого. Вы хотели в честном бою драться со мной. Вот вам кинжал. Не прячьтесь за женщин. Выходите, защищайтесь.

Первым пришел в себя грузин.

— Клянусь великим Аллахом, я не Вербицкий. Я Вано Чохели из Самтреди…

Но Зелимхан, не взглянув на него, махнул рукой. Тогда вперед вышел иностранец в клетчатом пиджаке и соломенной шляпе.

— Господин Зелимхан, перед вами Лео Буш из Берлина. Моя работа – циркус. Я мировой фокусник. Вот мои ассистенты, – и он кивнул в сторону девиц. Затем мгновенно в его руке откуда-то появилось яйцо. Он подбросил его, накрыл платком, и оно стало превращаться в цветные ленты, которые фокусник, казалось, тянул прямо из ладони.

Это произошло так неожиданно и выглядело так комично, что многие заулыбались. Лицо Зелимхана по-прежнему оставалось сурово-спокойным. И вот опять словно откуда-то сверху сползло оцепенение. Оно накрыло всех. Потом, придя в себя, пленники повернулись в сторону мужчины, на котором был дорожный плащ и шляпа-котелок. Он стоял немного в стороне, положив обе руки на гребень своей вишневой палки. На его широком светлом лице было выражение удивления и любопытства, а на губах – чуть приметная улыбка. Наконец, он повел глазами, которые казались частицей светло-голубого неба, протянувшегося узкой полоской над ущельем, сделал паузу и развел руками.

— Мне тоже приходится разочаровать знаменитого Зелимхана. К подполковнику, которого он хочет видеть, я не имею никакого отношения.

Умный и наблюдательный, Зелимхан еще в те самые минуты, когда Аюб Томаев привел пленников, с первого взгляда усомнился, есть ли среди них Вербицкий. Правда, в лицо подполковника он не знал, но сразу почувствовал, что перед ним – люди сугубо гражданские. Однако делать было нечего, и все пошло своим чередом.

— Кто же ты такой? – и Зелимхан испытующе уставил свой взгляд на незнакомца.

— Имя мое вам ничего не скажет. Я Федор Шаляпин… – Помолчал и добавил: – Певец и артист театра. К сожалению, паспорта при мне нет. Он остался в машине…

Зелимхан сделал шаг вперед и все так же спокойно, подбирая каждое слово, сказал:

— Когда я увидел, как ты кладешь руки на эту палку, то понял, что ты не подполковник. Офицер с палкой не ходит… а вот имя Шаляпина я знаю. Слышал, когда сидел в тюрьме в Грозном. Со мной в камере был один хороший русский человек. Он рассказывал о Степане Разине, о Горьком и о Шаляпине. Пел песни о Волге. У нас в народе песни тоже любят, а певцов уважают и берегут…

Подумал. Провел ладонью по бороде и вновь, словно опуская на плечи собеседнику что-то очень тяжелое, уставился в глаза Шаляпину. Потом раздумчиво сказал:

— Певцу паспорт не нужен. С ним его песня. Она от Бога, а паспорт придумали люди. Иди сюда. Если ты певец, мы тебя не обидим. Садись, пой…

Зелимхан набросил на большой камень бурку и сделал знак рукой, приглашая Шаляпина.

Шаляпин тоже присел, поставил палку между колен и на серебряный гребень положил обе руки. Поглядел вокруг, послушал, как высоко в небе клекочут орлы, а рядом мягко по камням шуршит ручей, затем вполголоса запел:

Хас-Булат удалой,
Бедна сакля твоя,
Золотою казной
Я усыплю тебя…

Оживился, и голос его стал звучать шире:

Дам коня, дам кинжал,
Дам винтовку свою,
А за это за все
Ты отдай мне жену…

Дальше песня звучала драматично. В голосе певца появились те неизъяснимо тоскующие ноты, в которых очень точно и сильно была выражена трагедия обманутого чувства. Певец сделал паузу, а потом лишь передал ответ мужа-бедняка. В нем чувство человеческого достоинства поднялось, точно на крыльях орла, высоко над землей и утвердилось, как нечто вечное и непобедимое. Именно так понимал Шаляпин смысл всей песни о Хас-Булате и ответ бедняка передал с огромным напряжением:

Береги, князь, казну
И владей ею сам,
А неверну жену
Тебе даром отдам.
Ты сходи, посмотри
На невесту свою –
Она в спальне своей
Спит с кинжалом в груди.

И вдруг будто чья-то сильная рука все оборвала. Голос затих, замер горный поток, умолкли орлы в высоте, а люди затаили дыхание. И вот откуда-то из глубины груди певца зазвучала тоскующая мелодия финала:

Я глаза ей закрыл,
Утопая в слезах.
Поцелуй мой застыл
У нее на устах.

Может быть, впервые за всю большую жизнь Шаляпина-певца у него была такая аудитория. Сюда, в глухое ущелье Кавказа, случай привел совсем разных людей, но эти неповторимые минуты вдруг стерли то, что разделяло их. Великое искусство Шаляпина поглотило всех: девушек из цирка и фокусника из Берлина, коммерсанта из Тифлиса и простых горцев, которые силами социального зла были превращены в абреков. Каждый забыл, где он и что его ожидает. Все житейское, обыденное куда-то ушло, растаяло, приняло бесформенные очертания. И остался только певец с его огромным миром человеческих страданий и страстей.

Но вот последний звук песни, обгоняя робкий говор ручья, покатился по ущелью, эхом отозвался на ближней вершине и замер где-то за крутыми скалами…

Все молчали. Зелимхан встал и, придерживая щенка в подоле черной бурки, сделал два-три шага в сторону. Долго смотрел на дальний ледник, где искрилось полуденное солнце. Затем обернулся к Шаляпину, улыбнулся, отчего его суровое лицо приняло невинно-детское выражение, и негромко сказал:

— В тюрьме русский не обманул меня. Ты хорошо поешь. О Хас-Булате у нас тоже песня есть… Сегодня мы ошиблись – хотели черного ворона поймать, а схватили соловья. Так и крылья можно поломать. А тебе надо свободно летать, песни петь людям хорошие о счастье. Его у них нет. Вот и я дорогого гостя не могу принять, как положено. Прощай, а нас прости…

Обескураженные путешественники сказали абрекам что-то невнятное, похожее на благодарность, и заторопились к машине. Они все еще не могли прийти в себя и понять, кому обязаны своим спасением.

— Послушай, друг, подожди…

Шаляпин остановился. Припадая на правую ногу, Зелимхан подошел к нему.

— Ты, Федор, пел, а я вспомнил свою семью. У меня даже глаза резать стало. Нехорошо, если с мужчиной бывает такое. Поедешь к своим, не говори, что видел, как Зелимхан от песни чуть не заплакал. Плохие люди не поймут, подумают, Зелимхан тряпкой стал. Прошу, не рассказывай об этом.

И он, пожимая руку Шаляпина, еще раз заглянул в его голубоватые, как ледник, но теплые глаза. В них было волнение и добро души.

— Нет, никогда никому не скажу. Я тебя понимаю… – порывисто ответил Шаляпин. Впервые в жизни он получил такую награду за свое искусство.

После этого они расстались навсегда. Шаляпин выполнил свое обещание, которое он дал абреку. О своей встрече в горах он никогда не рассказывал – до гибели знаменитого Зелимхана.

Давлет Гиреев, «Грозненский рабочий, 2 апреля 1975 года

Реклама

1 комментарий »

  1. Аноним said,

    у великих людей великие сердца.


Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: